Второго мая 2015 года не стало Майи Плисецкой. С того момента, как пришла несуразная весть о ее кончине, нет минуты, чтобы ее не было рядом в самых извилистых уголках моей памяти. Ей были к лицу любые одежды, от хитона Айседоры до конструктивистских платьев Кардена, от пачки до шлейфа, ей шло все, кроме савана. Плисецкая — во всплывающих, ничего не значащих обрывках фраз, в словах, замечаниях, которые теперь вдруг преображаются в нечто важное, приобретают иное измерение… Стараюсь уцепиться за них, как падающий в пропасть за отвесную скалу, превращающуюся под пальцами в мягкий известняк. Не то. О ней уже столько написано, столько сказано ею самой… Плисецкую при жизни растащили на цитаты (чего стоит одно лишь «сижу не жрамши» в ответ на вопрос о диете). Сама она слов не любила, даже стеснялась, потому что жестом можно выразить гораздо больше, чем словами. При этом каждое слово было в точку, по существу, не общим местом! А еще она умела слушать так, словно ничего и никого важнее вас для нее в эту минуту не существовало.Второго мая 2015 года не стало Майи Плисецкой. С того момента, как пришла несуразная весть о ее кончине, нет минуты, чтобы ее не было рядом в самых извилистых уголках моей памяти. Ей были к лицу любые одежды, от хитона Айседоры до конструктивистских платьев Кардена, от пачки до шлейфа, ей шло все, кроме савана. Плисецкая — во всплывающих, ничего не значащих обрывках фраз, в словах, замечаниях, которые теперь вдруг преображаются в нечто важное, приобретают иное измерение… Стараюсь уцепиться за них, как падающий в пропасть за отвесную скалу, превращающуюся под пальцами в мягкий известняк. Не то. О ней уже столько написано, столько сказано ею самой… Плисецкую при жизни растащили на цитаты (чего стоит одно лишь «сижу не жрамши» в ответ на вопрос о диете). Сама она слов не любила, даже стеснялась, потому что жестом можно выразить гораздо больше, чем словами. При этом каждое слово было в точку, по существу, не общим местом! А еще она умела слушать так, словно ничего и никого важнее вас для нее в эту минуту не существовало.Принято считать, что доживший почти до девяноста лет человек, да еще в здравом уме и ни на что не жалующийся, — долгожитель, и его уход в мир иной — естественный поступок праведника. Но к ней неприменимы обычные «принято считать».Пишу о вас в самолете, дорогая, любимая моя Майя Михайловна! А где еще можно сосредоточиться и постараться установить с вами субтильную невидимую связь, как не в окружении бесконечно живых и бесконечно недосягаемых облаков? В вас было столько женского, сексуального хулиганства и ни грамма наносного пафоса матроны! Уйдя, вы будто встали в одну из своих знаменитых поз из «Кармен» — когда вы стреляете в зрителя ногой, кончиком пуанта, а потом наблюдаете за произведенным эффектом не отводя глаз, бездонных, безмолвных, широко закрытых глаз. Вы нас видите насквозь. Мы — только думаем, что видим. Уйдя, вы словно сделали свой знаменитый взмах руками на бис — и хватит с нас. Поменяв материальную оболочку, вы не дали ни малейшего шанса ассоциировать вас с принадлежностями для похоронного ритуала. Ни венков, ни надгробий, ни речей, ни орденов на подушечках, ни даже музыки. Зачем? Вы и есть сама музыка и будете вечно звучать в каждой ноте того единственного, любимого, кто теперь уже никогда не будет ходить утром на цыпочках по мюнхенской квартире, боясь вас разбудить, не рассмеется своей веснушчатой улыбкой в ответ на вашу шутку. А музыка, гениальная музыка, переживает все: детей, славу, даже любовь, которой она рождена. Любовь развеивается пеплом, становится огнем, улетает в облака, принимающие формы и изгибы лебединых шей, а музыка продолжает жить.

от spletnik

Добавить комментарий