Я закрываю глаза, пора спать. Медитация помогает мне расслабиться. Это чудесное чувство: мгновения до полного погружения в сон. Вот я открываю тяжелую стеклянную дверь, переступаю порог, вдыхаю аромат родных стен. Я дома. Но тут мои ноги подкашиваются: под ними нет пола. Я просыпаюсь. И понимаю, что это не сон. У меня больше нет дома. Он сгорел.Боль от потери – это всегда горе. Маленькое, большое, огромное. Ушел муж из двушки в Митино или из особняка на Рублевке. Сгорела двушка в Митино или особняк на Рублевке. Механизм переживания одинаковый. Горе – это любовь, у которой нет пути. Мы проснулись в пять тридцать утра от воя сирен. Полыхал склон справа от нашего дома, сотни гектаров леса. Наши соседи Ким и Канье, Дженнифер Энистон, Лайонел Ричи, Илон Маск, видимо, тоже проснулись. Наш дом стоял в верхней части Бель-Эйра. Это был дом моей любви, к которой я шла пятнадцать лет.

Я знала, что хочу жить именно здесь, еще до того, как он стал моим. Знала, с кем и как хочу здесь жить. И прожила в нем с мужем, четырьмя детьми и двумя собаками два с половиной года.Особняк был построен Чарльзом Муром, великим американским архитектором-постмодернистом. Фотографии дома публиковались в журналах AD по всему миру, альбомах по архитектуре и книгах по ее истории. Я помню, как зашла в него первый раз. Агент по продаже получил «покет», наводку – значит, можно посмотреть дом до его официального выхода на рынок. Помощница

агента, молодая девушка, с виду стажер, долго боролась с замками огромных стеклянных дверей, ведущих на террасу, и что-то причитала.– Прошу прощения, но я здесь первый раз, так же, как и вы, – наконец сказала она мне.

от spletnik

Добавить комментарий