«Да он за всю жизнь ни разу не опоздал. Это ж не Гергиев», — в приемной директора Государственного Эрмитажа обсуждают неслыханное: рабочий график Михаила Пиотровского сдвинут на час, одна встреча отменена, другие переносятся. В девять у него «Эхо», приехали норвежцы, непонятно, сможет ли он быть на форуме «Кощунство в искусстве», даже бухгалтерия с ведомостью не может пробиться второй день: директор принимает только научных работников и прессу. Столкнувшиеся с паранормальным явлением посетители, настоящие петербуржцы, от отчаяния во всем винят меня: «Это из-за вашей вздорной бабы». Из кабинета то и дело выходят люди. Один, трое, пятеро, двенадцать человек, двадцать. Сколько их там? Выходят они с видом решительным, беспощадным и очень деловым: с таким обычно любовник молодой в первый раз тянется устами к возлюбленной. Наконец появляется сам Михаил Борисович. «Простите за задержку. Кто же мог знать, что вы окажетесь на линии фронта, в штабе, можно сказать».«Да он за всю жизнь ни разу не опоздал. Это ж не Гергиев», — в приемной директора Государственного Эрмитажа обсуждают неслыханное: рабочий график Михаила Пиотровского сдвинут на час, одна встреча отменена, другие переносятся. В девять у него «Эхо», приехали норвежцы, непонятно, сможет ли он быть на форуме «Кощунство в искусстве», даже бухгалтерия с ведомостью не может пробиться второй день: директор принимает только научных работников и прессу. Столкнувшиеся с паранормальным явлением посетители, настоящие петербуржцы, от отчаяния во всем винят меня: «Это из-за вашей вздорной бабы». Из кабинета то и дело выходят люди. Один, трое, пятеро, двенадцать человек, двадцать. Сколько их там? Выходят они с видом решительным, беспощадным и очень деловым: с таким обычно любовник молодой в первый раз тянется устами к возлюбленной. Наконец появляется сам Михаил Борисович. «Простите за задержку. Кто же мог знать, что вы окажетесь на линии фронта, в штабе, можно сказать».Вот он — знаменитый директорский кабинет с пятиметровыми потолками и фронтальным видом на Неву. Такое живописное умопомрачительное нагромождение книг, карт, писем, папок, альбомов я наблюдал лишь однажды — на никологорской даче академика Иоэля Нафтальевича Кобленца. Но он был библиограф. Пиотровский — востоковед, исламовед, корановед, в 1992 году, в лютое безвременье, занявший самую важную музейную должность страны. И одну из самых заметных в Северной столице, ибо Эрмитаж, как Мариинка, — предприятие градообразующее.Этот завиднейший кабинет Пиотровский получил почти в наследство: его отец Борис Борисович, потомственный дворянин, руководил главным музеем страны почти четверть века. «Почему директорами Эрмитажа столько лет были археологи? Да потому, что археолог — это человек, умеющий заниматься и тем, что сейчас называется «фандрайзинг», и отчитываться о расходах, и организовывать работу массы людей. Я был сначала начальником отряда, а потом и всей научной экспедиции в Йемен и потому фигурировал в списке кандидатов. По советским меркам такая передача власти от отца к сыну была невозможна, но система развалилась и меня пригласили», — вспоминает Пиотровский.

от spletnik

Добавить комментарий