Наряды для съемки Ирина примеряет стремительно, решения принимает еще быстрее, попутно объясняя, почему ей не идет то и идет это и где у нее в фигуре (как она считает) слабые точки, которые лучше не акцентировать. Найдя идеально сидящее платье, быстро застегивает длинную молнию на спине, слегка подпрыгивая и бормоча: «Что это я – раскачалась, что ли? Сорок четвертый же?»Наряды для съемки Ирина примеряет стремительно, решения принимает еще быстрее, попутно объясняя, почему ей не идет то и идет это и где у нее в фигуре (как она считает) слабые точки, которые лучше не акцентировать. Найдя идеально сидящее платье, быстро застегивает длинную молнию на спине, слегка подпрыгивая и бормоча: «Что это я – раскачалась, что ли? Сорок четвертый же?»Наша импровизированная костюмерная расположилась на верхнем из двух уровней квартиры в Петровском переулке. Отсюда уходит под конек лестница, сверху на нас смотрят окна, напоминающие японские перегородки седзи. Этот этаж обжит лет десять назад, сдержанно кудряв, полон колониальных трофеев и не только: на стене – графика Михаила Шемякина, а в центре стоят бесценные ручной работы и медового дерева динамики. «Мы с мужем любим музыку. Он купил эту профессиональную технику за страшные деньги очень давно, но в цене она не упала. Здесь можно слушать классические концерты», – говорит Хакамада, пока ее готовят к съемке, и просит визажиста: «Сделайте полегче, чтобы я весь день могла не перекрашиваться, хорошо?» Ее лицо, яркое и выразительное, вбирает в себя краски, но не меняется, а только будто начинает светиться. Все происходит мгновенно, и вот мы уже спускаемся из двусветного пространства на нижний этаж.Квартиру Ирина купила за двести пятьдесят больших когда-то тысяч долларов, деньги занимала у всех, даже у бывшего мужа. Стопятидесятиметровое пространство, сообщающееся с чердаком с помощью черной лестницы, лет десять стояло нетронутым. Петровский переулок вообще тихий и полный загадок: на крыше особнячка напротив вдруг обнаруживается открытая терраса роскошного маленького клуба-ресторана с антикварными плакатами 1920-х, коллекцией коньяков и уютным пианистом. В соседнем дворе – ворота, как в каретном сарае, в сквере напротив – каменные стойла гаражей примыкают к Театру наций, бывшему Корша. Здесь в перестройку появился первый в Москве закрытый для въезда двор. Переулок упирается в зеленые купола Высокопетровского монастыря с одной стороны и в театр Станиславского и Немировича-Данченко на Большой Дмитровке – с другой. Совсем простые люди тут не ходят.

от spletnik

Добавить комментарий